— А ты не мог бы подтолкнуть оба народа: и землян, и аврорцев, чтобы полностью удовлетворить доктора Фастольфа?
— Мне это приходило в голову. Я рассмотрел возможность и решил, что не смогу. Чтобы склонить к экспансии землян, требовалось пустяковое изменение, не приносящее вреда. Для попытки сделать то же самое с аврорцами нужно было многое изменить, и это могло повредить. Первый Закон запрещает это.
— К сожалению.
— Да. Подумать только, что я мог бы сделать, если бы имел возможность радикально изменить образ мыслей доктора Амадейро! Но как я мог изменить его твердое решение противодействовать доктору Фастольфу? Это все равно, что силой повернуть его голову на сто восемьдесят градусов. Такой поворот самой головы, либо ее содержимого, мог бы с равной эффективностью убить его. Ценой моего могущества, друг Дэниел, является страшно разрастающаяся дилемма, в которую я постоянно погружаюсь. Первый Закон, запрещающий вредить людям, обычно имеет в виду физический вред, который мы легко видим и о котором можем легко судить. Но человеческие эмоции и повороты мыслей понимаю только я, и поэтому я знаю о более тонких формах вреда, хотя и не вполне понимаю их. Во многих случаях я вынужден действовать без настоящей уверенности, и это вызывает постоянный стресс в моих проводниках. И все-таки, я чувствую, что сделал хорошо. Я провел космонитов мимо критической точки. Аврора знает об объединенной силе, поселенцев, и будет вынуждена избегать конфликтов. Космониты должны понять, что применять репрессии уже поздно, и наше обещание Илайджу Бейли в этом смысле выполнено. Мы поставили Землю на курс к заполнению Галактики и образованию Галактической Империи.
В это время они уже возвращались к дому Глэдии, но теперь Дэниел остановился, и прикосновение к плечу Жискара заставило остановиться и его.
— Картина, нарисованная тобой, привлекательна. Партнер Илайдж гордился бы нами. Он сказал бы: «Роботы и Империя», и, наверное, похлопал бы меня по плечу. Однако, как я уже говорил, мне что-то не по себе. Я беспокоюсь.
— Насчет чего?
— Хотел бы я знать, миновали ли мы кризис, о котором говорил партнер Илайдж много десятилетий назад. Это точно, что для космических репрессалий слишком поздно?
— Почему ты сомневаешься?
— Из-за поведения доктора Мандамуса во время его разговора с мадам Глэдией.
Жискар пристально посмотрел на Дэниела. В тишине слышался шорох листьев под холодным ветром. Облака рассеялись, скоро должно было выглянуть солнце. Их беседа в телеграфном стиле заняла мало времени, и они знали, что Глэдия еще не удивляется их отсутствию.
— Что встревожило тебя в этом разговоре? — спросил Жискар.
— Я имел возможность в четырех разных случаях наблюдать, как партнер Илайдж решал запутанную проблему. В каждом из этих четырех случаев я обращал внимание на его манеру вырабатывать полезные заключения из ограниченной и даже сбивающей столку информации. С тех поря всегда пытался в меру своих ограниченных возможностей думать, как он.
— Мне кажется, друг Дэниел, ты хорошо это делаешь.
— Ты, конечно, обратил внимание, что у доктора Мандамуса было два дела к мадам Глэдии. Он сам подчеркнул этот факт. Одно дело касалось лично его — произошел он от Илайджа или нет, Второе — просьба, чтобы мадам Глэдия приняла поселенца и потом сообщила бы о беседе. Второе дело, видимо, было важно для Совета, первое же важно только ему самому.
— Мандамус представил дело о происхождении как важное и для доктора Амадейро, — сказал Жискар.
— Тогда это было дело личной важности для двух человек, но не для Совета, и, значит, не для всей планеты. Однако дело государственное, как его называл сам доктор Мандамус, пошло вторым и как бы между прочим. И в самом деле, вряд ли для этого требовался личный визит. Это могло сделать голографическое изображение любого члена Совета. С другой стороны, доктор Мандамус поставил дело о своем происхождении первым, очень долго о нем дискутировал, и это дело никто не мог сделать, кроме него.
— Каково же твое заключение, друг Дэниел?
— Я уверен, что дело поселенца было возложено на доктора Мандамуса как причина для личного разговора с мадам Глэдией, чтобы он мог частным образом поговорить о своем происхождении. По-настоящему его интересовало только это и ничего больше. Ты можешь чем-нибудь поддержать это заключение, друг Жискар?
— Напряжение в мозгу доктора Мандамуса было в известной степени сильнее в первой части разговора. Пожалуй, это может служить подтверждением.
— Тогда нам стоит подумать, почему вопрос о происхождении так важен для него.
— Доктор Мандамус объяснил это, — сказал Жискар. — Если он не является потомком Илайджа Бейли — дорога к продвижению для него открыта. Доктор Амадейро, от которого зависит его благосостояние, обернулся бы против него, окажись он потомком Бейли.
— Сказать-то он сказал, друг Жискар, но что-то в разговоре противоречило ему.
— Почему ты так думаешь? Пожалуйста, продолжай рассуждать, как человек. Я нахожу это весьма поучительным.
— Спасибо, друг Жискар, — серьезно ответил Дэниел. — Ты заметил, что каждое утверждение мадам Глэдии о невозможности для Мандамуса быть потомком партнера Илайджа рассматривалось как неубедительное? Каждый раз доктор Мандамус говорил, что доктор Амадейро не примет этого утверждения.
— Да. И что ты из этого выводишь?
— Мне кажется, что доктор Амадейро не примет никакого аргумента, и просто удивительно, почему он так надоедал мадам Глэдии с этим делом. Он наверняка знал с самого начала, что это бесцельно.
— Возможно, но это только домысел. Ты можешь дать возможный мотив для его действий?
— Могу. Я уверен, что он хотел знать о своем происхождении не для того, чтобы убедить несгибаемого доктора Амадейро, а для себя лично.
— В таком случае, зачем он вообще упоминал о докторе Амадейро? Почему он не сказал просто: «Я хочу знать?»
Легкая улыбка прошла по лицу Дэниела и изменила его выражение, на что другой робот был неспособен.
— Если бы он сказал просто «Я хочу знать», мадам Глэдия ответила бы, что это не его дело, и что он ничего не узнает. Но дело в том, что мадам Глэдия также сильно ненавидит Амадейро, как тот — Илайджа Бейли. Мадам Глэдия уверена, что для нее оскорбительно любое мнение о ней, поддерживаемое доктором Амадейро. Она пришла бы в ярость, будь это мнение более или менее справедливым, а в данном случае оно абсолютно фальшиво. Она постаралась продемонстрировать доктору Амадейро его ошибку, и представила все возможные доказательства. В этом случае холодное утверждение доктора Мандамуса, что каждое из этих доказательств неубедительно, заставляло ее злиться все больше и вытягивало из нее дальнейшую информацию. Доктор Мандамус выбрал для нее такую стратегию, чтобы узнать у мадам Глэдии как можно больше. В конце концов, сам он убедился, что у него нет предка-землянина, во всяком случае, на протяжении последних двух столетий. Чувства же Амадейро в этом смысле, я думаю, в действительности в игре не участвовали.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
